«Огромный чех колотил всех. А я, 20-летний русский мальчик, вывернулся и поставил ему огромный фингал»

Юрий Голышак вспоминает истории из жизни главного тренера «Металлурга» Ильи Воробьева
Telegram Дзен
Истории из жизни Ильи Воробьева, главного тренера магнитогорского «Металлурга».

«Копишь? Или прикалываешься?»

Я очень люблю «Трактор» и Челябинск. Давно туда не ездил — но мне этого города не хватает. Сам удивляюсь, но скучаю.

В Челябинске знаменитый нападающий Валера Карпов (главные свои матчи, кстати, отыгравший за «Магнитку») привез в собственный то ли зоопарк, то ли гостиницу для животных. Знакомил с ежом, с макакой. Макака протягивала крошечную черную ладошку — я со всем уважением пожимал в ответ. До сих пор помню тепло почти прозрачных пальчиков.

По Челябинску, куда мотался как к себе домой, возил меня на каком-то спортивном автомобиле (чуть ли не Ferrari) местный лапшичный король. Близкий к клубу. Каждая яма челябинской дороги отзывалась хорошим ударом прямо в позвоночник.

— А у тебя в Москве какая машина? — поинтересовался на очередном ухабе король, едва не подправив темечком крышу.

— «Королла»! — сообщил я с гордостью. Кажется, даже расправил грудь.

Впечатления не произвело — и я чуть сник. Добавил:

— Новая.

Валерий Карпов: «Омский шаман испортил мой буллит»

Лапшичный король с необъяснимой для меня горечью вздохнул. Покосился соболезнующе:

— Копишь? Или прикалываешься?

Выбрал из двух вариантов я не сразу. Но выбрал-таки ближайшее к истине:

— Пожалуй, коплю...

В этом городе живет родня чудесного поэта ХХ века Бориса Рыжего — с ними я имел счастье познакомиться. Сестра Лена — это просто чудо. Бездна доброты и обаяния.

А кое с кем не успел — но шанс остается. Вот написал эти строчки, полез проверять — нет, шанса нет, умер этот прекрасный дед полгода назад от коронавируса. Не вытянул организм в 85...

В Москве и Питере есть легендарные фотографы. Звезды профессии. Некоторые доснимались до премии World Press Photo. Это фотографический «Оскар», вручается в Амстердаме. Один такой у Дмитрия Донского, Сергея Киврина, Владимира Вяткина.

У кого-то статуэток две — как у великого, непостижимого Сергея Максимишина. Это космос.

А в Челябинске жил тихий старичок Сергей Васильев. Служил в газете «Челябинский рабочий». На старости лет открыл частный музей фотографии — и имел право. Потому что у него таких «Оскаров» то ли четыре, то ли шесть! Как это оценить умом? Как постичь?

Ну и как не любить Челябинск?

Валерий Карпов.
Алексей Иванов

«Антич»

Но в этой серии у «Магнитки» в борьбе за симпатии огромный козырь. Илья Воробьев!

Семья Воробьевых для меня — что-то особенное. Как же я любил этот хоккей Петра Ильича — с его «набросим пиджачки». Значило это — повязать по рукам и ногам. Перебегать, перетолкать, задушить на льду.

Я обожал смотреть на это чудо — когда «Лада» Воробьева-старшего укатывала очередного соперника. У которого звезд в пять раз больше, а сделать ничего не могут. В нашем старом добром «СЭ» 90-х такая игра называлась «Антич». Имела своих почитателей — и я был среди них.

Какого же «Антича» давал Ильич — о-ох!

Гуру закрытого хоккея, отец главного тренера сборной. Петру Воробьеву — 70

Вратарь с линзами «минус двадцать»

Какой бы вратарь ни оказывался в команде Воробьева-старшего — тут же становился лучшим в лиге. Крушил рекорды непробиваемости. На всем известного Максима Михайловского народ смотрел новыми глазами.

Приехал в Тольятти невесть как высмотренный в чешском чемпионате Иржи Трвай. Один матч на ноль, другой, третий... Что это? Треть матчей того сезона не пропускал вообще!

Меня командировали в Тольятти — прояснять ситуацию.

— Сам с ним договорись. Он скромный, — напутствовал меня кто-то из клуба.

Подкараулил я Трвая на морозе после матча. Прямо возле старого дворца. Очки с толстенными линзами примерзли к моему носу.

— Интервью? — пожал остренькими плечиками Трвай. — Давай. Хоть здесь...

Поправил указательным пальцем очки на переносице — и я с некоторым недоумением зафиксировал: диоптрии у Трвая покруче моих. Стекла в палец толщиной. А у меня, простите, «минус одиннадцать». Еще и заиндевели по краям — смотрел на меня Трвай словно в прицел.

Через несколько лет Леонид Вайсфельд, работавший в той «Ладе», рассказал историю с вратарями в командах Петра Ильича.

— Один вратарь из Тольятти сбежал, на поиски у меня было семь дней. Привез я этого Иржи Трвая. С виду — студент-ботаник, в очочках. А все тольяттинские таксисты в курсе нашей эпопеи с вратарем. В аэропорту один подходит. Стекла такой толщины, будто у него диоптрии «минус двадцать». Кивает в сторону Трвая: «Это что, новый вратарь?» Да, отвечаю. Тот осмотрел Трвая внимательнее: «Он же слепой, как я!»

— А играл чех здорово.

— 19 матчей на ноль. Его забрали в ЦСКА — и там пропустил гол от ворот до ворот. До этого Михайловский в «Ладе» получил «Золотой шлем». Уехал в ЦСКА и сел на лавку. Взяли Трвая — то же самое. Спрашиваю тренера вратарей «Лады» Болсуновского: «Как Михайловский у вас стал лучшим вратарем страны?» Объясняет: «Макс очень хорошо играет по первому броску». — «А второй?» — «Второго у нас не бывает...»

Петр Воробьев.
Фото photo.khl.ru

Привет от Цыбанева

Сегодня Петр Ильич живет вроде бы в Майами. Полагаю — счастлив. В хоккее нашем оставил выдающийся след. Что по результатам (привел Ярославль к первому в его истории чемпионству), что по особенной игре.

Я мечтал познакомиться, сдружиться с Петром Ильичом в былые годы — но корреспондентов Воробьев не жаловал. Говорил сухо, отрывисто. Если говорил вообще.

— А ты передай ему привет от Цыбанева, — посоветовали мне старшие товарищи. — Ильич и оттает. Они тысячу лет дружат.

Цыбанев был известным корреспондентом старшего поколения. Одним из самых-самых в Союзе.

Перехватил я Петра Ильича в Ярославле. Приехал он туда то ли с «Ладой», то ли еще с кем. Не помню.

Ходил вдоль коридора Воробьев мрачнее тучи. В руках — стакан с чаем. Кажется, прилагался даже подстаканник с матовым отблеском — все ж таки старая школа.

— Петр Ильич, — пискнул я. — Интервью бы...

Воробьев на меня даже не взглянул. Отвернулся — и я расслышал что-то сердитое:

— Бу-бу-бу...

Я закусил губу — но не сдался. Тут-то и осенило:

— Привет вам от Цыбанева. Юрия Борисовича.

— От Цыбанева? — Петр Ильич обернулся. Лицо его прояснилось.

— Да, — радостно подтвердил я. — От Цыбанева.

— Да пошел он на ***! — вскричал Воробьев.

От знакомства и дружбы с Петром Ильичом в этот момент я находился в максимально далекой точке. Ничего не попишешь.

— Нашел на кого ссылаться, — шепотом разъяснил все знающий и читающий пресс-атташе ярославского «Локомотива». — Цыбанев сегодня написал заметку про Ярославль. Сравнил клуб с ракетой, а тренеров со ступенями. Отлетела первая ступень — Сергей Николаев. А ракета летит дальше. Вторая ступень — Петр Ильич. Вот он и обиделся...

Петр Воробьев.
Александр Федоров, Фото «СЭ»

«Быть знаменитым некрасиво»

С Петром Ильичом мы все ж подружимся и сделаем десяток интервью. Поняв душу Ильича, я знал, как угодить. У всякого есть «кнопка» — и я ее, кажется, нащупал.

— Когда вы с «Ладой» выиграли медали, кто-то сказал: «Самая дешевая бронза в истории».

— Это что значит — «дешевая»? — обиженно отодвигался Петр Ильич.

— Так без звезд вообще. Молодежью.

— Ааа! — обрадовался Ильич и придвинулся обратно. — Это правда! Мы молодежи много не платим. Тот же Семенов в прошлом году получал две тысячи. А на стороне, в той же Казани, платят в десять раз больше.

Я молчал, переваривая услышанное.

— А лично мне везде легко работалось. Я человек не капризный, под руководство могу подстроиться. Если надо.

Напоминать Петру Ильичу, как приехал работать в Германию, а там президентом клуба оказалась дама, я не стал. Не представляю Воробьева, всерьез говорящего о хоккее с женщиной. Ну да ладно.

Я торопился на вечерний поезд — и Петр Ильич, расчувствовавшись, сорвал со стены тренерской вместе с кнопкой листочек.

— Вот. В поезде ознакомишься. Это Алла Пугачева на «Фабрике звезд» читала.

«Магнитка». Династия чемпионов

Кнопка едва слышно звякнула, ударившись об пол, — и Петр Ильич не выдержал. Развернул и начал читать сам. Нараспев, глухим голосом:

— Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех...

Ну и так далее. Оно длинное.

Последние строчки Воробьев выговорил с особым чувством — дважды, крест-накрест разрубив воздух ладонью:

— Но быть живым, живым, и только,

Живым, и только — до конца.

Курицу в дорогу мне давали, случалось. Строчки Пастернака — впервые.

Илья Воробьев.
Александр Федоров, Фото «СЭ»

Культурный парень

В той же «Ладе» играл сын Петра Ильича Илья. Отличался бесстрашием и фантастической самоотдачей. При не самых значительных габаритах спуску не давал никому.

Как-то я услышал — Илюша дает интервью после матча. Опираясь на клюшку.

Я остановился, замер. Это что ж такое происходит? Речь льется, образы, учтивость! Тот ли это Илья Воробьев, который четверть часа назад ложился под шайбу, да еще норовил кому-то начистить физиономию?

Прошло время. Я приехал на чемпионат мира в Кельн. 2010 год.

Сборной Быкова помогал со всякими техническими вопросами культурный парень в очках. То организовать автобус, то перевести речь Быкова на пресс-конференции.

«Когда счет 1:0, люди переключат на другой вид спорта, где 1:0 — это нормально». Большое и вдумчивое интервью с Ильей Воробьевым

Ч-черт, какое ж знакомое лицо... Может, это Трвай? Вроде нет. Трвая я помню.

— Так это ж Илья Воробьев! — разъяснил мне кто-то. — Между прочим, он легенда немецкого хоккея. Его свитер где-то там висит — то ли в зале славы, то ли еще где...

Никогда я не погружался в историю семьи Воробьевых столь глубоко. Пожалуй, был даже обескуражен.

В первый же вечер сели с Ильей в холле той самой гостиницы, где жила сборная. Проговорили час — с того момента я был уверен в двух вещах.

Во-первых, очень скоро Воробьев-младший станет отличным тренером. Жизнь меня не подвела — подтвердила ожидания.

А второе — болеть за этого парня я буду всегда и везде. Где бы ни работал.

Илья Воробьев.
Дарья Исаева, Фото «СЭ»

Как в Голливуде

Выяснилось, что никто Илью помогать сборной не звал — предложил себя сам. Причем через немцев.

— Да, идея была моя. Предложил через немецкую федерацию. Я знаю немецкий и английский — надеюсь, все пройдет хорошо. Играл с некоторыми ребятами из этой сборной, с Витей Козловым вообще с детства знакомы. Думаю, с организацией проблем не будет. Для меня это прекрасный опыт. Помогаю со всеми административными вопросами — начиная от перевода и заканчивая хозяйственными делами. Вот Саше Овечкину новый шлем доставляли откуда-то из Мюнхена, за день до игры должен был привезти какой-то словак. Это самое экзотическое, с чем столкнулся. Пришлось срочно организовать доставку. Решал вопрос с кормежкой в отеле. Чтоб повара подстроились под наши вкусы.

Илья рассказывал, что играл во Франкфурте. Здесь же закончил — и остался жить.

Выглядел он столь юным, что я удивился — стоило ли заканчивать?

Воробьев вздохнул горько-горько:

— Я до сих пор помню дату, когда сыграл последний свой матч, — 9 сентября. Играли с «Ганновером». Это тема для меня печальная. Случилось два подряд очень серьезных сотрясения мозга. Вот тогда красиво, как в Голливуде, увозили на неотложке прямо со льда. Очнулся в больнице, смотрю — майка разрезана ножницами. На тот случай, если совсем уходить буду, чтоб сердце запустить. Выкарабкался — и услышал от немецких докторов: «Третье такое сотрясение — и будешь остаток жизни проводить, как один боксер, в кресле...» Я переспросил: «Мохаммед Али, что ли?» — «Точно. Хоть у тебя все не так далеко зашло». Мне жизни Али не хотелось!

Вот она — обратная сторона хоккея. Я даже не сразу догадался переспросить, как случилось то сотрясение.

«Магнитка» — главный претендент на финал. Но и у нее есть проблемы

Но все-таки спросил:

— Как?

— Да банально, — усмехнулся Илья Петрович. — Человек в меньшинстве выбрасывал шайбу из зоны и сбоку засадил мне клюшкой по голове. На лице у меня все было переломано.

Я попытался вслух представить, какая это боль — если «все на лице переломано».

— Да ну! — оборвал меня Воробьев. — Мне вообще больно не было. Сразу выключился. Двадцать минут лежал без сознания. Больно мне было в 23 года. Между бортов есть соединения, в эту дырочку угодило лезвие конька. Нога осталась на месте, а тело ушло в сторону. Тогда, кроме перелома, полетели все связки, капсула. Вот эта боль была поинтереснее. Полгода ходил на костылях. Тогда по дурости верил и в себя, и во врачей. А годы спустя мне те же доктора рассказали: «Мы не верили, что ты восстановишься». Нога очень необычно сломалась.

Меня самого терзали и терзают головные боли. Спросил об этом и Воробьева:

— Болит голова?

— Да, — кивнул тот. — Противопоказана любая физическая нагрузка. Наверное, когда-то пройдет. А если не пройдет — надо учиться жить с этим.

Илья Воробьев (слева).
Татьяна Дорогутина

Драка с чехом

Я предполагал, что он мужественный парень. А теперь уж убедился окончательно: мужества у Ильи — на троих. Это если в человеке есть — то уж есть. Наверное, навсегда.

Его возвращения на лед после сотрясений — лучшее подтверждение. Да и готовность драться со всеми подряд.

— В Германии действительно дрался со всеми подряд! — рассмеялся собственным воспоминаниям Воробьев. — Был огромный чех Увира, легендарная личность. Чемпион мира. Колотил в бундеслиге всех. И я, двадцатилетний русский мальчик, попадаю под него. Насел на меня, я вывернулся, сорвал с него две толстенные золотые цепочки, огромный фингал поставил. Отделал его, словом. После матча иду к машине, Увира навстречу. Лед держит у головы. Протягивает руку — и по-русски: «Поз-драв-ля-ем...»

«Злая собака»

Я встречал много бывших хоккеистов, которые отыграют свое — и «пустые» внутри. Никакого хоккея. Увидел по телевизору — скорее переключают.

— О, это не моя история! — обрадовался смене темы Воробьев. — В предыдущем сезоне отыграл всего девять игр, в этом — две неполные. Очень хорошо сейчас понимаю, насколько люблю хоккей и как мне его не хватает. Когда сидишь дома, смотришь в одну точку, потому что больше ничего не можешь делать, у тебя просто голова болит... Вот это ответ — почему я здесь. Поближе к хоккею.

— Быть вторым тренером при отце — путь не для вас?

— Почему нет? Я специально возвращался в Германию — подучиться еще и тренерским моментам. Не знаю, как в КХЛ, но в тогдашней российской суперлиге физическая подготовка отставала от немецкой. В Германии этому уделяют много внимания. Эта тема меня захватывает. А отцу буду помогать с удовольствием.

Про умение Петра Ильича ставить команде «физику» легенды ходят — уж не разберешь, где правда, где нет. Хоккеисты нежного склада сваливали из клубов — достаточно было слуха, что придет вот-вот Петр Ильич.

Зато для игроков попроще школа была уникальная. Как и возможность прикоснуться к медалям.

Творчество победило системность. Креативный хоккей Воробьева должен задать новый тренд

— Самое тяжелое упражнение отца? — спрашивал я Илью.

— «Злая собака»!

— Что это? — радовался я.

— По зоне один бегает с шайбой, а другой должен отбирать. Отрезки по тридцать секунд. С людей по семь потов сходило...

Быть может, сегодня «злую собаку» познала и Магнитка. Поэтому и откладывается отпуск до последнего.

Я счастлив, что Илья Воробьев стал таким тренером. Команда которого проиграла первые два домашних матча в серии, пропустив 15 шайб. Но как-то вырулила, взяла свое.

Не знаю, каким он стал, — прежний Воробьев не имел секретов от интересующихся. Рассказывал, как далеко немецкому чемпионату до КХЛ в смысле зарплат.

— «Далеко» — не то слово! Средний хоккеист здесь получает 70-80 тысяч евро «чистыми» в год. Еще клуб снимает квартиру и дает автомобиль. В плей-офф случаются какие-то премиальные. Совсем смешные по сравнению с КХЛ.

Не знаю, удалось ли ему вернуть российское гражданство. Получив когда-то немецкое, наше потерял. А мне рассказывал 12 лет назад:

— Хотел вернуть, хотел. Не получилось. Шагов было много на разных уровнях. Что сделано, то сделано. Паспорт у меня немецкий, а сердце все равно в России. Не зря же я рядом со сборной. Это был драматичный момент — когда сдавал российский паспорт. Разглядывал печать, которую на него шлепнули: «Аннулирован», — и сердце щемило... В Москве я как дома — до Новогорска и сейчас доеду с закрытыми глазами. Речку помню, где купались. От ностальгии никуда не деться.

Илья Воробьев (справа).
Александр Вильф

Таблетки в унитаз

Он поиграл в той «Магнитке», которую тренировал Дэйв Кинг. После старик-канадец рассказал кучу занимательного в книжке.

Илья Воробьев рассказал мне про другую сторону хоккея — как надо было играть в том Магнитогорске, чтоб в нем задержаться. Ведь говорил же Алексей Смертин, что надо было делать, чтоб закрепиться в «Челси» времен раннего Абрамовича: «Найти общий язык с Лэмпардом». В каждом клубе — свои тонкости.

— Книгу Кинга вы читали? — начал я, помню, издалека.

— Часть на английском. Сам Кинг мне подарил и подписал, когда работал в «Мангейме». Мама только сейчас привезла русский перевод, буду его изучать.

— Вы играли у него в Магнитогорске. Кинг написал, что хоккеистов закармливали таблетками. Кто поопытнее, тот спускал их в унитаз.

— Нам говорили, что это витамины. Но я взрослый парень, отправлял их туда же. Знаете, не хочу трогать эту тему, остались хорошие воспоминания о «Металлурге». Хоть меня из него и попросили.

Дэйв Кинг: «Знарок реагирует на глупые вопросы так, как надо!»

— Почему?

— Я сам виноват. Кингу нравился парень, который отрабатывает и туда и сюда. Я выходил на все вбрасывания, блокировал много бросков. Рабочая лошадь. Начался новый сезон, команда посыпалась. Кинга убрали, а меня следом. Потому что статистика — два плюс два. При этом считаюсь иностранцем. Виноват я сам: перестал с себя спрашивать как с иностранца. Перестал думать о личной статистике. Думал только о команде — но такой подход хорош, когда команда выигрывает.

— Обидно было?

— Очень. Я отдавал душу и сердце. Да и обычно я выбирал команду, а тут меня выгнали — впервые в жизни.

— В Германии у Кинга ничего не получилось?

— Не получилось. Здесь сложно тренировать — ты не можешь отправить игрока во вторую команду, фарм-клубов просто нет. Есть двадцать игроков — и каждого ты должен похлопать по плечу, чтоб он дал результат. Кинг — человек старой закалки. Хоть он как никто разбирался в хоккейных мелочах. Знал всех игроков мира, прямо как Виктор Васильевич Тихонов. Часами мог об этом рассказывать.